Садык Аднан Атаоглу |
|
АТЛАС
Историческая справка.
«быть европейцем, когда тебе хочется оставаться человеком Востока, и вести себя как человек Востока, когда от тебя требуют быть европейцем, — такой способ они инстинктивно избрали для того, чтобы достичь спасительного одиночества».
Турция — безродный, впитавший в себя опыт и культуру сельджукидов. Турция — наученный Румелийским султанатом правильной религией. Турция — плотный сплав культур, многоликий с абсолютно разным разрезом глаз, цветом волос, ростом и формой черепа — порой не отличишь от европейца. Турция — национальное государство с множеством народностей, которые так и не смогли стать одной. Турция — светская страна, готовая подавить гусеницами танков зазнавшихся политиков. Турция — вечный военный, обучившийся тонкому мастерству торговли и лавированию между Азией и Европой. Турция — слишком горд и слишком уязвлен, чтобы не любить себя и считаться достойным первых ролей в мире. Турция — пришлый азиат, потерявший историческую связь с родственниками и всеми силами старающийся это исправить.
Для того чтобы окрепнуть, ему пришлось поглотить всех своих братьев и сестер, входивших в состав некогда Великой Империи Сельджуков. Он не помнил их лиц и не может вспомнить даже сейчас. Многих из них приходилось вырывать из под власти монголов, и те становились его частью, примыкая к нему как к потерянной половине. Все еще кочевник, идущий только вперед, к новым пастбищам и просторам, он взывал ко всем угнетенным и несчастным. Пока совсем рядом продолжала умирать Византия, некогда величественная и с покровительственным взглядом, Турция разрастался, приняв имя Османа. Двигаясь вглубь Анатолии, Садык, как самый настоящий ребенок, бахвалился своей безнаказанностью. Никто не мог сломить его и заставить остановиться, ведь он — сын Сельджука, пленителя василевсов! Но сокрушение настигло его до того, как он сумел вырасти: ему пришлось томиться в клетке после проигрыша Тимуриду, отвлекшего его от решительных завоеваний. Однако Садык выбрался, как выбирался из всяких прочих передряг века спустя: прутья были слишком хрупки, а сам он оказался слишком молодым для дряхлости.
Османы вели его подобно Пророкам, и вскоре они привели Турцию к вратам Константинополя. Слишком опьяняюще стоять на пороге триумфа. До сих пор Садыку сложно справиться с собственным эго, которое в свое время разрослось на два континента. Подвижный, привыкший к переменам и быстрым событиям, он становился во главу этой непостоянной колонны. Его сабля подпитывалась кровью врагов, а если точнее — неверных, посмевших бросить вызов торжеству его Воли. С тех пор, как центр христианского мира пал под уверенным натиском новой силы, он стал называться Империей.
Но даже у Империй есть свое обиталище, место, с которого все началось. У Садыка — нет. «Безродный», — бросали ему в лицо все те, кого он завоевывал, являясь как песчаная буря. Даже сравнения, которые приходят на ум, не принадлежат ему. Там, откуда Турция, не бывает песчаных бурь; там растелилась Великая степь под мудрым управлением Тэнгри; там лошади пьют волжскую воду; юрты не строятся из дерева, не защищаются от дождя, ибо ее соберут до того, как он прольется на эти земли. Но об этом Турция узнает позже, когда начнет собирать поверженное тело из лоскутков. Чужие дворцы стали его собственными, и он привязался к ним как к тем, которые мог возвести сам.
Арабы, греки, болгары, сербы, македонцы, курды, армяне, албанцы — все они вросли в него, меняя облик и привычки. Но Турция остался верен одному: религии. Перенимая знания Византии и Арабского халифата, совмещая в себе политические институты Рима и особенности мусульманства, он стал настоящей угрозой для Европы. Поговаривали, что Османия жесток как сам Дьявол, и он оскверняет христианские Святыни, пожирает несчастных правоверных и держит всех своих подчиненных на цепи. Ему это нравилось, как нравились старые арабские сказки. Он, большое дитя, добросердечное в мелочах, но неосмотрительное и даже наивное, смеялся. Заливался вином, влюблялся как обыкновенный смертный в степенных женщин и тонких мужчин, в христиан и иудеев; бросался в гущу каждого своего завоевания. Садык не обрел друзей, так как пересекал Дунай только для того, чтобы подчинить. Преодолевший пустыни, освоивший науки, познавший тайны Аллаха, он стал медленно умирать, насытившись всем чересчур быстро.
С тех самых пор, как походы на соседей прекратились, а европейцы искали новые пути вести войны, Османия стал ощущать слабость. Садык всегда был и остается зависимым от авторитетов. Без яркого человека-ориентира он не стоит и вшивой овцы. Султаны захлебывались в своей роскоши. Воин, блуждающий во мгле в поисках света и надобности пожертвовать вечной жизнью ради кого-то — это ли не позор!
А когда он, умер, арабы, греки, болгары, сербы, македонцы, армяне и албанцы выбрались из него. Перестали быть им. Исчезли старые привычки, исчезло такое понятие, как осман. И кто же теперь эта безродная развалина, занявшая Средиземноморье? В скором времени Турция должен был стать никем и исчезнуть. Быть поделенным на Курдистан, Армению, отрезать куски от себя и отдать их Греции — его последнее право как государства. Казалось, что конец наступил: союзники сказали, что теперь он жалкая зона компактного проживания турок, память о чем-то великом. Последней незанятой, но контролируемой территорией стала Анатолия, которая снова приютила его и стала истинным домом. Как раньше он не замечал этого родства с заселенными турками землями, через которые он пробрался в Европу? Не в Анатолии ли он задержался дольше всего, не в ней ли развивался и становился, не она ли протягивает свои руки, когда он позабыл о ней и вернулся только когда пришлось начать все сначала? Не Анатолия готова вооружиться, чтобы защитить его?
«Анатолия, разрушь мою крепость, избавь меня от моего наказания, верни мне мою гордость».
С тех самых пор, когда он перестал быть Османской Империй и принял новое имя, он изменился. Садык, в первую очередь, турок. Он в ответе только за себя, а не за всех мусульман. Ему не нужна Мекка, как и роль Покровителя всех правоверных. Увидев смерть и пережив ее, он теперь цепляется за мир, стремясь к нему и провозглашая е го. Одновременно с нежеланием участвовать в конфликтах (которые так хорошо раскрывают его упрятанную натуру!), он делает все, чтобы они не случились у него дома. Сепаратисты – язвы на теле страны. Никаких автономий быть не может. Все, что грозит существованию, которое он с таким ужасающими потерями выбил, нужно уничтожить. Ему надоело быть собирательным образом народов и тонуть в освободительных движениях. Все его люди – турки, независимо от их происхождения. Все должны жить в единстве и дружбе, а те, кто не согласен, тот роет могилу воскресшему государству.
«Мир в доме — мир во всем мире».
Турция боится захлебнуться в крови, как случилось совсем недавно. Он действительно пересмотрел взгляды на жизнь и во многом стал степеннее. Уже не лезет на рожон, умеет договариваться и идти на компромиссы. Одновременно с ощущением силы, которую он пронес через столетия, в нем сосуществует и страх, призывающий защищаться и выстраивать стены. Однако он горд и не позволит обращаться с собой как сбредет в голову другим. Ограничить его в поступках невозможно. Чем больше на него будут давить, тем свирепее он ответит на угрозу. Готовый защищаться и в редких случаях нападать, ему чрезвычайно важна собственная честь и принципы. Садык во многом интуитивен, не терпит делить людей на типы и находить алгоритмы к жизни. Нередко от него можно дождаться самоуправства, верит в справедливость и честность. Тот самый персонаж, который воспринимает договора и политические союзы как дружбу, хотя в последнее время научился сдержанности. «Слушает свое сердце», этакий эшкия в современном облачении — защитник слабых в личине разбойника.
Как туристическая страна он хорошо относится к знакомствам, умеет и любит угождать. Его доброжелательность смогла раскрыться в обращении с гостями. Болтлив порою до бесполезного трепа, однако лишнего никогда не говорит и просто заговаривает зубы. Нет снобизма по отношению к менее развитым странам, зато есть неподдельная настороженность к сильным мира сего.
Остальные мусульманские страны, а особенно исламские, его не особо жалуют за распутство и инакомыслие, а европейские все еще помнят его прошлое и не одобряют настоящее. Видите ли, не дотягивает до образцового демократа. И замашки не те, и поведение – восточное, да и территориально больше Азия. Такое отношение со стороны тех, кем он восхищается, расстраивает Турцию, но виду не подает. Внутренне он уязвлен своей двоякостью и не понимает, почему ему нужно лишиться части себя, чтобы быть вхожим в «элиту стран». Боясь раствориться в чужом, он все равно открыт к каким-либо изменениям и новшествам. У него нет предрассудков, а стереотипы слабо влияют на него.
Одновременно с подвижностью и живым нравом, в нем есть какая-то неуловимая тоска. Другие страны не замечает ее, но пелена меланхолии и грусти, какую ощущают мертвые государства или смертные, живя в руинах, покрывает его покорной судьбе взгляд.
«Мы люди со слезами на глазах. Мы радуемся и плачем. Расстраиваемся и плачем. Мучаемся и плачем. Из-за этого и наш юмор — это несколько капель хохота, очищенных от наших слез».
1-2 поста в неделю |
